На войне как на войне 13.05.2025

Старший лейтенант Иван Степанович Мартынушкин, пулемётчик, командир роты 1087 стрелкового полка, воевал на 1-м Украинском и был в числе первых воинов, освобождавших Освенцим, — самый страшный из нацистских концлагерей.

Иван Степанович — участник и свидетель величайших событий ХХ века. Сегодня вы узнаете его историю из первых рук. Ветеран встретился с корреспондентами Таймера, чтобы поговорить о войне и мире, о том, как создавалась ядерная мощь нашей страны, и какую роль играла культура в деле Победы.

— Иван Степанович, как Вы жили до войны?

— Я ровесник Советского государства, мне 101 год. Родился Советский Союз, а чуть попозже родился и я. Первые годы жил в деревне у бабушки. Родители со старшей сестрой находились в Москве, а комната у них была очень тесная. Вот меня и отправили к бабушке с дядей, в поселок недалеко от Рязани, рядом с селом Константиново, где родился великий поэт Сергей Есенин. В детстве мы ходили в его посёлок, где жила сестра Есенина Шура, общались с ней.

Колхозов ещё не было, а у бабушки и дяди имелся свой земельный участок и лошадь. С 6 лет я познавал крестьянский труд, учился управляться с конём. Утром меня обычно бабушка будила и говорила: "Ваня, иди, веди лошадь". И я, прихватив корочку хлеба, шел на пастбище и подзывал коня: "Мальчик, Мальчик!" Он ко мне подходил, брал угощение, я на него садился верхом и приводил домой. Там мы его запрягали и потом ехали в поле, на наш участок, где выращивали рожь. Дядя шёл за плугом, а я направлял Мальчика ровно по меже, хотя он и сам знал, как идти. Мы пахали, сеяли, убирали урожай, обмолачивали зерно, — в общем, и крестьянский труд, и крестьянский быт я освоил ещё до школы. А потом вернулся в Москву, начал учиться, но все равно каждый год почти до самой войны уезжал на всё лето в деревню. Крестьянская закалка мне очень пригодилась в жизни.

Пока я учился, в стране развернулась индустриализация. Совсем другая эпоха! В моей небольшой комнате над раскладушкой, где я спал, висел черный репродуктор. По утрам он начинал хрипеть, потом вдруг раздавалась музыка и звучала песня: "Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек..." Под неё мы просыпались каждое утро. Потом по радио передавали гимнастику, она длилась всего минут 15, но эти утренние передачи объединяли нас без всяких призывов, и страна превращалась в единый монолитный коллектив. По радио говорили: "Сегодня в строй вступил Сталинградский тракторный завод, сегодня заработал Криворожский угольный бассейн", — нас все время информировали о том, что в стране строились гидростанции, заводы, крупные фабрики, и это тоже давало заряд бодрости.

Советские люди в мирное время совершали настоящие подвиги. У нас начала действовать авиастроительная промышленность, стали выпускать самолёты, — и вот уже на всю страну гремит имя лётчика Чкалова, который первым пересек Атлантику во время беспосадочного перелёта из Москвы в Америку. Экспедиция Папанина отправились покорять Северный полюс — и весь мир следил за их героической эпопеей, за тем, как они дрейфуют на льдине. В транспорте, в магазине люди говорили только о них! А потом была история ледокола "Челюскин", застрявшего во льдах во время исследования арктических морских путей. Удастся ли летчикам спасти челюскинцев? Все переживали! Советские люди бесстрашно исследовали воздушные и океанские просторы, и весь народ жил этими событиями, а мы, подростки, глядя на героев, мечтали стать летчиками и полярниками. И не просто мечтали, а старались воплотить свои мечты в жизнь: шли в кружки авиамоделирования, занимались спортом. А когда в Москве проходил чемпионат мира по шахматам, тут же у всех появились шахматные доски. На всех бульварах, на всех скамейках обосновались шахматисты, а вокруг толпились болельщики, подсказывающие, какой ход сделать игрокам... Все настолько заболели шахматами, что предприятия стали выпускать маленькие доски с магнитными фигурками.

Вот до чего сплоченной была довоенная жизнь! Мы не слышали слова "патриотизм", — наш патриотизм был не на словах, а на деле. Нас воспитывало само состояние общества, в котором мы жили.

Все знали, что предстоит война, это не было секретом. Со школьных лет нас, ребят, уже готовили к будущим сраженям. Были введены знаки отличия: "Ворошиловский стрелок", "ГТО" — готов к труду и обороне, "ПВХО" — готов к противовоздушной и химической защите. Мы сдавали нормативы и получали вот эти значки. Любимым фильмом был "Чапаев", про легендарного командира Гражданской войны. Мы соревновались, кто сколько раз его смотрел, но, даже 10 раз посмотрев, все равно надеялись на счастливый финал. Нам так хотелось, чтоб Чапай остался жив! А когда вышел фильм "Лётчики", все ребята устремились в аэроклубы, открывшиеся по всей Москве.

Я ходил в аэроклуб в районе Разгуляя. В огромном зале стоял самолёт: мы изучали, как устроены моторы, элероны, хвостовое оперение, шасси, а потом рассказывали все это другим ребятам во дворе. Учили нас серьезно: опаздывать было нельзя. Мы даже сдавали сессии. Но клуб был при военном училище, желающих было очень много, а военная служба начиналась с 18 лет, и всех, кто младше 17, стали отчислять. Так что лётчиком я не стал, хотя и получил военную подготовку, и позже был направлен в минометное училище. А ребята, оставшиеся в аэроклубе, погибли в первые месяцы войны. Наша авиация летом 41го, к сожалению, отставала от немецкой в техническом плане.

— Война — это смерть, кровь, взрывы. Как в такой страшной ситуации сохранить рассудок и остаться человеком?

— Знаете, человек привыкает к любой ситуации. Ты живёшь, пока ты жив. Действуешь в соответствии с обстановкой, по-другому нельзя. Твоему подразделению поставили задачу: достичь такого-то рубежа, занять село или деревню, — значит, ты обязан это выполнить, не задумываясь о том, что произойдет, если, не дай Бог, начнут бомбить. И на фронте, и здесь, в Москве, люди приспосабливались. Моя мама, когда начиналась бомбёжка, брала узелок с вещичками и вместе с братом спускалась в метро. Они сидели, пережидали налёт, возвращались домой, и ждали, когда сестра придёт с работы, не зная, всё ли с ней в порядке, — в то время люди не могли друг другу позвонить, ведь не было никаких мобильных, и даже обычные телефоны были не у всех.

— Как наши солдаты справлялись с гневом, когда узнавали о зверствах врага?

— Вы преувеличиваете немного насчет гнева. Испытывавая гнев, ты теряешь нить. В гневе очень трудно ориентироваться и соображать. Так что я не помню, чтоб находился в состоянии гнева, ярости какой-то. Солдату всегда надо сохранять ясную голову, вне зависимости, идешь ты в атаку или находишься в обороне. У тебя должны мозги работать обязательно.
Конечно, когда заходишь, например, в дом, где немцы похозяйничали, видишь, что они натворили, видишь израненных, измученных людей, особенно детей, ты не можешь не возмущаться. Но мысль у тебя лишь одна: надо с этим покончить! Надо выполнить свой долг до конца.

— В 20 лет Вы уже были командиром взвода. Сколько человек у Вас было в подчинении?

— Человек 30 было. Потом я стал командиром роты. Командир должен принимать решения, анализировать обстановку и отвечать за всех. Ты состедоточен не на эмоциях, а на задаче: как разместить солдат, как поставить пулемёты, как их перемещать. А они тяжёлые! Кроме пулемётов, у меня в распоряжении были ещё и
повозки с лошадьми. Вот когда пригодилась крестьянская выучка! Благодаря деревенскому детству, я хорошо знал, чем колеса смазать, как чинить. Но первое дело — накормить лошадь! Кони тащили повозки с оружием и боеприпасами. Из пулемета за минуту 250 пуль вылетает, значит, надо везти ящики с пулемётными лентами, каждая коробка весит около 10 килограмм, да сам пулемёт около 70 килограмм, да ротное имущество — одежда запасная, сухие пайки... Война — это не только сражения, это еще и постоянные переходы с места на место, или, правильно сказать, передислокация. Без повозок никуда. Так что, командуя, ты погружён в дело и ни о чем больше не думаешь. Война — это работа. Повседневная тяжелая работа.

— Случались ли среди фронтовых будней радостные события?

— Ну конечно! Вот мы освободили деревню, — там женщины, дети нас встречают, и мы рады, и они! Каждый населенный пункт, каждая улица отвоеванная вызывает чувство удовлетворения. И награды тоже радовали: получил один орден, второй, третий — радуешься, что твоя работа отмечена! Помню, когда мы уже вошли в Польшу и были расквартированы в одном городке, я встречал свой 21 день рождения в польской семье. Мы устроили застолье, — поляки и наши офицеры; пели песни, польские, русские и украинские. У нас много украинцев служило, а украинцы — очень певучие люди. Так что на войне, как всегда в жизни, есть место и горю, и радости.

— Как жители европейских стран относились к русским солдатам?

— Нас встречали, как освободителей. Когда мы уже подошли к границе с Польшей, с нами партийное руководство проводило политбеседы, начиная с рядовых солдат и заканчивая командирами. Были выработаны правила, которые четко изучались каждым воином. В них говорилось, что Польша — дружественная страна, чей народ пострадал от немецких захватчиков и нуждается в помощи. Нам объясняли, что недопустимо вольное отношение к населению, изъятие продуктов или вещей. Если мне требовался корм для лошадей, которые везли технику, я не мог его просто взять у польского крестьянина, — за такое самоуправство можно было и под трибунал попасть. Все свои действия мы согласовывали с властями.

Мне вспоминается случай: когда мы вошли в Краков и уже закончили бой, остановились на небольшой улочке, из дома вышел поляк, подходит ко мне и говорит: "Пан офицер! У меня немцы забрали пианино! Но они его не успели увезти, оно тут неподалёку находится. Не могли бы ваши солдаты перенеси его ко мне в дом?" Я сначала растерялся: мы только что из боя, ещё уставшие, грязные, и вдруг такая просьба. Но мои солдаты услышали. "Товарищ старший лейтенант! Пусть покажет, где эта его музыка, мы перенесём!" Взяли мы верёвки, поляк показал дом, где стояло пианино, наши ребята его подхватили, вынесли, к хозяину на 3 этаж затащили и на место поставили. Он нас благодарит: "спасибо, спасибо!"
А потом, через много лет, я снова приехал в Польшу и выступал перед польским руководством. И меня спросили: "Вы же понимаете, что в СССР была такая же тоталитарная система, как в Германии, и одна просто заменила другую?" И я, вспомнив ту историю, им ответил: "Такая же, да не такая! Одна тоталитарная система у вас отобрала пианино, а другая вернула. Одна лишила вас государственности, сделала вас протекторатом, а другая восстановила. Так-то, панове!"

— Какое значение на войне имело творчество — стихи, песни?
— Советским правительством были сформированы агитбригады: артисты, музыканты, поэты приезжали на фронт поддерживать боевой дух наших солдат. Но, когда вы смотрите фронтовую кинохронику и видите концерт — это, скорее всего, где-то в лётных частях происходит, на более-менее защищенной территории. А я все время находился на передовой, как сейчас говорят, на линии боевого соприкосновения. Мы сидим в окопе, а через 200 метров от нас — немцы. А то и ближе, метров через 50. Там головы не поднять: какие уж песни! На передовой агитбригад не было. Вот когда в госпитале находишься, и артисты приезжают, — конечно, другое дело! В войне принимало участие огромное количество поэтов, кинодокументалистов, писателей, актеров. Такая мощная была духовная мобилизация! Я с нашим временем сравниваю, и что-то не вижу такого подъема, а тогда и новые песни фронтовые постоянно появлялись, и фильмы выходили. Один писатель, — я его потом не встречал, сколько ни пытался найти, — у меня жил в землянке, наблюдал за моими действиями, фиксировал что-то у себя в блокнотике. Так и не знаю, что из этого вышло. Журналисты у нас тоже появлялись: однажды в газете "Красная звезда" написали про бой, которым я руководил в очень сложной обстановке. Все видные поэты того времени: Долматовский, Симонов, Сурков, — были военкорами, во всех газетах появлялись их репортажи с места событий, статьи, стихи. Была очень тесная связь журналистов и деятелей культуры с фронтом. Мы доверяли журналистам и даже сами издавали дивизионную газету, — неплохую, на мой взгляд. Она чуть ли не ежедневно выходила, так что у нас была свежая информация, и во время затишья между боями мы с большим интересом обсуждали новости: "А вы вот это слышали? А про это читали?" Помню, когда открыли Второй фронт, состоялась долгожданная высадка во Франции и началось наступление, в газете сообщили: "Войска союзников продвинулись на 1000 ярдов! А советские всего на 3 километра". Тысяча — это же такая красивая цифра, большая. Только мы-то мерим в километрах, а союзники — в сантиметрах! Вот такие вот шутки у нас в газете ходили.

— Какие чувства вы испытали, узнав, что война закончилась?

— Я начал воевать с осени 41го, с взятия Киева. Прошёл всю Украину. Польшу, и, когда мы вышли к Чехословакии, я был ранен и закончил войну. Я так скажу: в 43м мы ещё не мечтали, не думали о том, что настанет Победа, а в 44м уже чувствовалось её приближение. Мы знали: еще один рывок, ещё одно наступление, — и всё!

...Однажды вечером, уже весной 45го, у нас с командирами завязался разговор. "Ну что, ребят, идём, идём к концу!" — сказал кто-то. Все подхватили и стали прикидывать: "К 1 мая управимся", — говорит один. Другой возражает: "Да нет, пораньше!" И тут я как-то непроизвольно, не думая, говорю: "Ребята, 20 апреля война закончится!" "Слушай, — говорит старший, — а почему 20 апреля?" "А почему бы ей не закончиться 20 апреля?" — отвечаю. И вот, когда меня ранило, я лежал в каком-то доме и ждал отправки в госпиталь, мне принесли телефон, и тут звонит этот самый командир и спрашивает: "Старший лейтенант, а ты помнишь, как говорил, что война закончится 20 числа?" А я и забыл! "Какое сегодня число, знаешь?" Вот так и закончилась для меня война 20 апреля 1945 года. Напророчил!

— Как испытания войны повлияли на Вас?
— Во-первых, было чувство гордости, что я участвовал в таком важном историческом событии и внёс
свой вклад в общее дело. Быть среди тех, кто решал судьбу страны — это вдохновляло. Во-вторых, я повзрослел и из восемнадцатилетнего пацана превратился в зрелого человека. А в-третьих, встал вопрос: что дальше? Я до войны не успел закончить десятилетку. Мне 22, надо трудоустраиваться, а специальности нет. Разные варианты попадались, было даже предложение на рынке торговать мясными субпродуктами, свиными ножками, — очень выгодно по тем временам, золотое дно! Но я понял, что это дело затягивающее, и отказался. Устроили меня по знакомству экспедитором на одно строительное предприятие, где я занимался перевозкой оборудования: получал его на заводских складах и развозил по разным НИИ. Но я хотел учиться и получить настоящую профессию. Нас было много таких: молодых фронтовиков, вернувшихся с огромной жаждой знаний. И советское правительство приняло важное решение: все средние учебные заведения, институты и университеты открыли для нас заочные и вечерние отделения. Я работал и ходил в школу. Начал с 8 класса, за год освоил программу старших классов, сдал экзамены экстерном и поступил в Московский инженерно- физический институт.

Послевоенное время было трудное, не хватало продуктов, питались все по карточкам, и то не досыта. Вместо пальто и рубашек мы донашивали свои шинели и гимнастерки. Вся страна так жила, но отстраивалась. Война принесла огромнве разрушения и убытки, все хозяйство надо было восстанавливать. Но мы и здесь выдержали и выстояли!

— Где Вы работали после окончания учёбы?
— Я работал в Государственном комитете по атомной энергии. Сначала я руководил строительством детского пионерского лагеря для служащих этой организации, а потом меня пригласили работать в Секретариат. Навыков никаких, приходилось на ходу всему учиться, но я старался, как мог. На работе мне довелось общаться с научным руководителем атомного проекта И.В. Курчатовым и его командой учёных. Через 10 лет мне поручили заниматься выставочной деятельностью, представлять наработки СССР по мирному использованию атомной энергии. На ВДНХ открылся павильон "Атом", и я стал его консультантом. А потом мы начали готовить международные выставки в разных странах: я побывал в Италии, Дании, Греции, Афганистане, в Англии, на Кубе. Орденом "Знак почёта" меня наградили после испытания атомной бомбы, а после "Царь-бомбы", которая грохнула на Новой Земле так, что ударная волна по миру прошлась трижды, я получил медаль "За трудовое отличие".

Так что был у меня фронт не только боевой, но и трудовой. Не будь у нас современного мощного оружия, неизвестно, что с нами бы стало. Ведь еще война не закончилась, когда англичане уже начали разрабатывать планы нападения на СССР! А США испытали атомную бомбу в Японии. Над нашей страной нависла очень серьёзная опасность. Но Черчилля отговорили: его штаб просчитал, что, если только русские, пройдя всю Европу, начнут воевать, то через несколько дней выйдут к Ла-Маншу. Наша страна приобрела такую мощь, что они не решились нападать.

— Какие личные качества должны в себе воспитать современные школьники, чтобы быть достойными преемниками военного поколения?

— Вам сейчас 16 лет, ребята. Через два года вас будут призывать в армию, и значит, надо готовиться, и физически, и морально, к преодолению трудностей. Не рассчитывайте на то, что поступление в институт вам гараниирует легкую спокойную жизнь. После вуза начнется работа, и снова появятся сложности, — жизнь вся состоит из преодоления трудностей, и нужно быть готовыми ко всем испытаниям. Вы хотите стать журналистами, а значит, должны помнить, что это очень ответственная и сложная работа. Надо хорошо владеть родным языком. Наш русский язык настолько засорён сейчас иностранными словами: все эти тренды, бренды, эксклюзивы, хиты, мониторинги, дайджесты, — голову сломаешь! А почему не сказать по-русски? Например, поехал президент на саммит. Почему не написать: "состоялась встреча?" Язык — это суверенитет, как сказал Ленин.
Сейчас очень много агрессии льется с экранов. Никто не стесняется в выражениях. Мы теряем культурный уровень, а ведь его очень сложно восстановить! Не забывайте об этом!
Журналист является посредником между народом и властью. В советское время, когда газета подмечала недостатки, власть реагировала, но газетчики сами были обязаны взять ситуацию на контроль и рассказать читателю, чем дело закончилось. А сейчас часто бывает, что расследование есть, а результата нету.
Помните, что от вашего слова, от вашей статьи, от вашей заметки очень многое зависит. Но главное, — не только для журналиста, а для каждого, — быть самим собой. Быть честным человеком!

Текст: Леонид Кряжев, Михаил Карастелев, медакласс 10 "В", школа 1811.